В отеле “Ориент”, где оставались мои вещи, но где я ни разу не ночевал, меня ожидала телеграмма.

ЧЕТВЕРГ 20–30

СЛИЯНИЕ МОРТОНА С УНИВЕРСАЛЬНЫМ ПАНТЕОНОМ В УОЛДОРФ-АСТОРИИ.

ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО. ЗА ВАМИ ПОСЛАН ВАШ ЛИЧНЫЙ САМОЛЕТ. ВЫЛЕТ ИЗ СТАМБУЛА ЧЕТВЕРГ 9-00.

Подпись под телеграммой гласила: “Ноа Эрквуд”.

Ноа Эрквуд был, розовощеким стариком с прекрасной седой, композиторской шевелюрой. Если я про себя окрестил его “Мефистофелем”, то отнюдь не за внешность.

Да и по сути ровно ничего мефистофельского в нем не было, кроме магической быстроты, с которой он сделал моего отца обладателем современной алхимической палочки. Он как бы мимоходом сунул ее в руку отца, и с тех пор все, к чему прикасалась палочка, мгновенно превращалось в железные дороги, нефтяные промыслы, земельные угодья, банки, игорные дома и множество фирм, производящих всякую всячину, начиная от карнавальных масок до вступительных речей президентов.

Пока я был мальчиком, этот гений носил скромный титул главного советника отца. Но когда я подрос, на скрещении дорог, ведущих к добру и злу, к самоотречению и накоплению, к расслабленной апатии или жестокой схватке, передо мной предстал он — мудрый и в меру лукавый Мефистофель, чтобы повести меня к высотам, недоступным простым смертным. Как он бился надо мной, как трудился, вливая по капельке яд своего мировоззрения! Я пошел было за ним, а потом наступила отрезвляющая тошнота, и вот уже в течение десяти лет я бесссильной щепкой метался по волнам мирового потопа, где из водяной хляби то и дело торчали Арараты бесчисленных мортоновских предприятий.